РАССКАЗЫ ИЛИ КАК ИХ БЫ НАЗВАТЬ
И вдруг меня осенило! Во как! О-се-ни-ло! Аж скрючило! Очень сильно осенило. Я даже и не знаю, кого еще могло так осенить. И встал я, очумелый от правоты догадки. И заверещал в экстазе, потирая руки. И гордо погладил себя по голове. И не налил, потому что не было, но закусил, потому что было. Медленно, с чувством собственной значимости. И глотал. И глотал. А потом встал и разбил тарелку. Для эффекта. А потом кружку. А больше не было. Но была мысль: во всем неприличие гениальности. Из божьего кармана выпавшая. И закричал я от красоты момента, и кричал долго и нудно, и проснулся. И не вспомнил. И грязно ругался. Долго. Долго. Всю жизнь…
“”"”"”"”"”"”"”"
Лезет, лезет, лезет. Упрямо. Бестактно. Прямо в душу. И все бочком, бочком.Ух! Тапочкой бы, да со всей дури – шарах! Шарах! И стихи сочинять. Гениальные. Так нет же. Лезет. Дурь всякая. Много ее. Дури. Вот если разгрести всю эту дурь и вытащить из-под завалов очищенный разум навстречу потоку, ниспадающей с плеч господня, мудрости, дистиллированной в истине, омывающей берега вечности, то ка-а-ак снизойдет!
А так нет. Лезет. Упрямо. Бестактно. Прямо в душу. И все бочком, бочком. И зуб. Мудрости. Тоже лезет. Знаете как больно?
“”"”"”"”"”"”
Меня ударило по голове. Точнее, в голову. А вернее, что-то осело на меня. Медленно. Быдловато. В размалеванном виде. И возрадовался я чему-то. И не спешил. Уже. И стоял возле. Восторженно. Во всю узость своих глаз.
- Эй, красавица, смахни мои глаза, они чуть пониже твоей мини.
Но она не стряхивала. Она стояла. Злорадно, скрывая радость, в красных колготках. И я стоял. И мерз. Замерз. А потом она начала уходить. Сначала медленно, провоцирующее, а потом, как бы, обидевшись, все быстрей и быстрей. Навсегда. В копилку упущенных возможностей, красными угрызениями вдали.
И я пошел дальше. Потому что спешил. Уже. Все дальше и дальше. Дела….
“”"”"”"”"”"”"”"
Падал праздничный снег. Величественно и просто. Божественно и тихо. Лирично. Почти трагично. Слезопрошибающе. Падал. Падал.
И я падал. Падал. Падал. И пал. Совсем. И прослезился. Навзрыд. Он совсем не озлоблен! Он такой белый! И пушистый! И его так много, когда всего так мало. И я посвятил бы ему стихи, да ведь это глупо, натужно…. И не нужно.
А он все падал. Падал. И не мог не падать. Он был должен. Величественно и просто. Торжественно и тихо. Лирично. Почти трагично. Слезопрошибающе. Празднично….
“”"”"”"”"”"”"
Она верит в дружбу. Она не верит в любовь. Особенно к противоположному полу. Ей девятнадцать, и она не верит в любовь к противоположному полу. И она красива.
- Давай засосемся.
- Давай.
- Давай еще.
- Давай.
- Мне не понравилось.
- Да, с парнем приятней.
А еще Интернет. А в Интернете – хакер Петя. Такой таинственный. Такой мужественный. Такой усатый. И отдать и отдаться. Все. Все. Вся. Неограниченно искренне. И безопасно.
А еще гриб. Грибок. На плесень похожий. Надо два раза в день поить его чаем, ухаживать за ним и разговаривать, разговаривать, разговаривать, и любить, нежно, много-много. И когда он даст отросток, надо поделиться этим отростком с кем-нибудь и тогда все будет хорошо. И будет счастье. Оно должно быть. Она верит.
А еще ей девятнадцать. Она красива. Она не верит в любовь, к противоположному полу. Особенно, когда выпьет. Как вчера.
“”"”"”"”"”"”"
Они меня нервируют. Очень. Лопочут, лопочут что-то. Восемнадцать человек. Два негра. Нечленораздельные звуки. По-ихнему. А радуются как! У-у-у!! Поют! Особенно негры. Эти поют много и часто. Кто-то замолчал, они уже поют. Хорошо поют. Еврейка Шарон им подпевает. А турок Оззи на гитаре. А немцы не поют. А еврей Энтон – та-а-акой ядовитый! И все общаются, общаются.… Бурно. Нашли же общий язык – английский. Весело им.
Мне, в-общем, сказать-то нечего, но что-то надо, и я сказал. Лайф ис щет. Смачно.
Сначала была пауза. Долгая. Минуте молчания сродни. Потом все дружно вздохнули. А кто-то даже прослезился. А турок Оззи убрал гитару и негры запели акапелла. Грустно-грустно. А американец Шед встал и начал говорить. Много говорил, витиевато. Красиво, наверно. И все с ним соглашались и тоже говорили. Задушевно. А я сидел себе и сидел. Больше я ни слова не знал по-английски….
“”"”"”"”"”"”"”
Рыжего клоуна чуть не посадили. За что? Выясняли компетентно. Пришли, забрали, интеллигентно, не в наручниках. Привезли и шарах! Шарах! По уху. Чтобы разговор поддержать. Реалистично и бытово. И больно. И навернулась рыжая обида на гримированные щеки. И задрожал он натуралистично и не со смеху. И отвечал оцензурено и по форме. Задушевно, осознано. И забрали у рыжего шнурки от ботинок, ремень и кисточку для грима и повели куда-то глубоко и надолго. Вниз, вниз, медленно, устало. И взмолил тогда он того, в кого не верил, ибо пришло время обещаний, отчаянных и бесполезных. А потом собрал все что было, поступил как все, и пошел, озлобленный, шутить и смеяться. Шутить и смеяться. Как всегда.
“”"”"”"”"”"”"”"
Плюют. В душу. Попадают…. А рожи у всех - премерзкие. Невозмутимые. Выработанные годами. У одного моего знакомого такое невозмутимое лицо – о! Жесткое. Он в других плевать может, они утираются только. Хорошо ему. Если бы у меня было такое лицо, я бы… я бы…. я бы ей ответил! Тьфу на вас! Тьфу на вас! И еще до кучи, тьфу на вас! Но у меня нет такого лица. У меня что? Рожа шершавая. А у нее гладкая, обтекаемая. Так что у меня другая стратегия. Я утерся и пошел. Очень невозмутимо. Предельно. Видали? Чаша терпения моей души переполнена! Больше не поместится! Вы так можете? А я могу. Все дело в привычке….
“”"”"”"”"”"”
Я НЕ РОКОВАЯ, Я ПРОСТО ТАК ВЫГЛЯЖУ,
Отец ее отца был туркмен. Отец отца ее отца был араб. Отец матери был татарин, а мать ее матери была производной от многих национальностей, среди которых особенно выделяется украинская кровь. Себя она называет просто – смесь.
- Я надеюсь прожить долгую и счастливую жизнь.
- Все мы на это надеемся.
- В отличие от вас, мне это удастся.
Приятен чистый, звенящий женский голос, но еще более приятен прокуренный. Она им поет. Она сочиняет песни про любовь на кончике иглы и поет сиплым голосом в три – три с половиной октавы, в зависимости от количества выпитого.
- У вас такое хищное лицо.
- Спасибо за комплимент
“”"”"”"”"”"
Мимо проплывает красота. Такая вся – уххх! Даже больше. Плывет вдоль асфальта цок-цок-цок-цок! На тонкой длинной шпильке. А лицо! А, причем здесь лицо. А глаза?
У нее глаза с поволокой
В поволоке той – черте что
А все остальное? Цены нет! Хотя… может… Нет! Не может! Есть что-то святое на земле! Оно должно быть. Оно должно быть непременно блондинкой. Молчаливой. В мини. Пышногрудой. И, непременно, моего роста. И чтобы отзывалась только на мой свист…. Вся такая аппетитная. И чтоб… Да!…
А она проплывает тем временем, красота. Вся такая – ух! Даже больше. На тонкой длинной шпильке. Вот возьму, подойду и как пощупаю!
